Примечание: все совпадения с персонажем ролевой рассматривать в аспекте характера, внешности и трудной доли талантливого алхимика. Мир неПоттериановский.
Мастер
- Мастер, вы звали меня? - Сядь и помолчи минут десять, мне нужно это закончить к концу дня.
Я присел в кресло у камина и подобрал ноги. В тишине потрескивали подброшенные в огонь поленья, а свет от пламени порождал на стенах и потолке причудливый танце теней, увлекая в него все находящиеся в комнате предметы. Сколько раз я был здесь уже. Изо дня в день я приходил в лабораторию, чтобы принести новые листы пергамента или забрать пять или шесть кружек с остывшим чаем, который Мастер заваривал ночью да так и забывал допить. И каждый раз в комнате что-то неуловимо менялось: зелье в колбе становилось из красного ультрамариновым, а чучело совы смотрело в другую сторону. Книги и вовсе каждый день образовывали новые строения: то они башнями высились от пола до потолка, то выстраивались непробиваемой стеной на столе Мастера, то вдруг вставали на полки, и тогда было видно, как огромна комната. Неизменным оставался лишь хозяин. На нем все так же были темные штаны и серая рубаха с закатанными чуть выше локтей рукавами. Он все также подхватывал кожаным ремешком седые волосы. Легкие пальцы все так же летали над страницами очередного гримуара, выискивая нужные строки. И я смотрел во все глаза на своего Мастера, который чуть не с улицы привел меня к себе в жилище, взяв учеником и прислугой, чему я однажды и навсегда несказанно рад.
- Йон, помоги мне. Боюсь, мне в одиночку не справиться, - голос Мастера был хриплым и уставшим, - вот, ты должен будешь удлинять пароотводную трубу, пока я буду переносить куб к окну, - я протянул нервно трясущиеся руки, посылая к пальцам горячую волну магии, а Мастер продолжал, - производить декантацию* можно только тогда, когда жидкость остыла. А у нас еще не выпарился верхний слой. Пока я слушал его, пытаясь судорожно вспомнить термин, Мастер обхватил куб, не касаясь, и из его пальцев заструился свет. Вот уже полгода как я живу у него, но все-таки каждый раз мне не дает покоя то, как колдует Мастер. Это выглядит завораживающе, и хоть Мастер и обещает, что к тридцати годам и из меня выйдет толк, я понимаю, что мне не достичь его уровня. Никогда. Между тем Мастер всего лишь переносил куб к северному окну, выходящему в глухую улицу. Пока он шел, периодически проводя одной ладонью под дном, а другой – у горловины, я вновь и вновь повторял однообразный процесс репликации участка трубы, сращивая копированные фрагменты. Этому я научился в прошлом месяце и был безумно горд собой. Мастер тогда похвалил меня и что-то пробормотал про позднее начало. - Йон, я опускаю, изгибай. Когда мы закончили, Мастер вздохнул и отправился проверять, качественно ли получилась репликация. Проведя рукой над протянувшейся метра на три «новой» трубой, он удовлетворенно хмыкнул и жестом указал мне на растрепанную кипу пергаментов, свитков и старых книг, которые требовалось рассортировать и распихать по полкам и шкафам. Это значило, что на сегодня работа закончена. Завтра же Мастер снова воссоздаст горную гряду из макулатуры, чернильниц и перьев, пробирок, сломанного деревянного пестика, четырех кружек, кожаных перчаток и многого другого хлама, без которого его работа станет то ли невыносимо скучной, то ли попросту невозможной. - Мастер, ужин готов, вы можете спускаться к столу, я сейчас вам накрою, а потом уж приберу здесь все. - Йон, до того, как я принял тебя в этом доме, я вполне обходился своими силами. Так что и накроем вместе, и обедать будем тоже никак не врозь. Уж за полгода можно и привыкнуть, - насмешливый голос звучал уже где-то у основания лестницы. Угу, привыкнешь тут, как же. То он не голоден, то его нет. А то запрется у себя на неделю – и не выкуришь ничем, будто он там и еду себе из воздуха выхимичивает. Ну вот как он там ест? Между тем я уже и сам спустился на первый этаж, где располагалась кухня. Удивительно, но при всем своем величии Мастер жил очень скромно, пуская заработанные деньги на книги, реактивы и прочие расходно-познавательные материалы. Когда появился я, он стал и еду покупать. Раньше он и этого не делал, видимо, что выяснилось тогда, когда он не смог с первого раза найти на рынке мясной ряд. В кухне было тепло, и в воздухе витали запахи съестного. Готовить я умел и любил, потому аромат еды нещадно щекотал ноздри. Мастер уже достал тарелки и стаканы. Один был изнутри покрыт тонким зеленым налетом, который не смывался, сколько я его ни оттирал. Мастер заявил, что это всего лишь последствия безвредного опыта, и стакан пригоден к использованию. Теперь этот ужас стоял передо мной, а сам Мастер, левитируя перед собой горячую кастрюлю, раскладывал по тарелкам отварной картофель. Я, было, потянулся к графину с холодным лимонадом и даже успел сделать пару спасительных шагов, когда Мастер пренеприятно цыкнул и нарочито сдержано посоветовал обратиться к величайшему искусству в мире. Надо сказать, магии я побаивался. Тем паче, когда она касалась меня. И уж подавно, когда я касался ее. Потому нехитро-хитрая просьба Мастера подвергнуть кувшин телекинезу вызвала у меня новую порцию нервных судорог. Помнится, предыдущий кувшин весьма удачно перевалил через край столешницы и брякнулся об пол, а на светлом ковре заморской выделки появился вишневый узор. С косточками. - Но Мастер, вы ведь сегодня просили лимонад, - начал я жалобно. - Да, и я все еще надеюсь его получить, - только меня твои примитивные замашки не устраивают. – Возьмешь руками – разобью, не попробовав. Видимо, он понял, что переборщил с ежедневной дозой запугивания младших, потому как грозное выражение лица смягчилось, а следующие две или десять минут – точнее не определить – он в двадцать первый раз объяснял мне пассы кистью правой руки и энергию притяжения, должную исходить из левой. - Мастер, а может, я сначала на спичках попробую, а? - Если ты спичкой себе от старания в глаз попадешь, то экстренной магией даже я тебе не помогу. С этой позиции кувшином выгоднее – к фингалу не придется холодное искать, кувшин и приложим. - Угу, если я себе глаз не выбью вашим кувшином. Или черепушку не размозжу. - Так, ученик, а ну прекращай пререкания. За стол не сядем, пока не научишься, - Мастер сел за стол и демонстративно сцепил руки в замок, подперев ими подбородок. Мне просто дико хотелось есть, от усердия и обиды, и в знак протеста. Потому получилось с первого раза. От радости трофейный лимонад я чуть не расплескал, но это был уже пустяк. Я был просто счастлив, а Мастер, по всей видимости, доволен результатом, хотя и не преминул вставить ценные указания по поводу плавности движения и контролируемого потока магнетизма. После ужина он отправил меня прибираться в лаборатории, а сам поднялся в ванную. Первый месяц я никак не мог понять, как можно так бездумно тратить воду. Ежевечернее купание Мастера вызывали недоумение и негодование. Весь город, казалось, экономил воду для того, чтобы великий алхимик имел возможность поплескаться в ванной. Уже позже, когда возможности молчать больше не было, я узнал, что кислота, едкая щелочь, ядовитые пары и прочие естественные отходы алхимических реакций могут весьма осложнить жизнь, если не будут вовремя смыты с тела практикующего ученого. И когда на третьем месяце своего проживания я был допущен в святая святых жилища Мастера – лабораторный кабинет под крышей – я и сам был рад возможности залезть в медную емкость, которую мастеру доставили от какого-то благодарного кузнеца, и на десять минут закрыть глаза, нежась в душистой теплой воде. Винтовая лестница привела меня обратно на переоборудованный чердак, где я, засучив рукава, начал разгребать завалы. Мастер, без сомнения, мог бы и сам разобраться с так милым его сердцу хламом и даже и не прикасаясь к нему. Но отчего-то он хотел, чтобы я лично и персонально и голыми руками расставлял книги в шкафу, а дощечки с алхимическими символами укладывал в верхний ящик стола. Да я, честно говоря, и сам был не прочь. Опасливый трепет перед магией не мог вытеснить из меня всего того неуемного интереса, когда я прикасался к поверхности артефакта, испещренного рунами, или когда переносимая книга вдруг сама открывалась на странице о редких травах – ну, как тут устоять и не уткнуться в чтение? Да никак. И я читал, и трогал, и изучал. Звон колокольчика как раз отвлек меня от статьи о лунных фазах и влиянии их на вервольфов-полукровок. Я скатился по ступенькам и выглянул в смотровое окошко. За дверью стояла женщина средних лет, явно чем-то озабоченная. Я приоткрыл дверь и спросил, чего бы ей хотелось. - Я пришла к Великому Алхимику, у меня неотложное дело, - голос звучал неуверенно, глаза женщины выдавали ее беспокойство. - Любистоки и отворотные все вышли, до выходных не ждите, - отчеканил я заученную фразу. - Да нет же, у меня серьезное поручение от мистера Койна. - Йон, кого там на ночь глядя принесло? – Мастер о-о-очень не любил, когда его отвлекали от вечерней ванны. - Мастер Сейт, к вам от гофмайстера**.
________ * Декантация (Decantatia) (от франц. décanter - сцеживать, сливать) - сливание жидкости с осадка или иного слоя. ** Гофмайстер (нем. Hofmeister) — управляющий двором, распорядитель при дворе
Тушь въедается в папиллярные линии, в угол летит уже третье размочаленное перо - прямо в ведро. Сейт зол. Сейт просто в бешенстве. Формула в голове, и он цепляется за ее хвост как утопающий за соломинку. Но его попытки вытащить ее на поверхность и приклеить к пергаменту вязью формулы тщетны - под его стараниями она рассыпается как недовязанный свитер, который потянули за распустившуюся нить. Он вскакивает, отпихивая и роняя тяжеленный стул, ходит по комнате, раздувая нервные ноздри, будто надеясь насытиться кислородом. На чердаке слишком душно, воздух и предметы давно отравлены бессчетным количеством ядов, испарений, едкой пыли. Винсент знает, что формула верна, он даже не сомневается, что нащупал абсолютно верное решение. Но, черт подери, он не знает, как достать этот проклятый всеми богами ответ наружу. Злобным пинком он отпихивает упавшее кресло, в следующую минуту взывая от боли в стопе. "Сейчас еще и хромым стану", - выдыхает бедолага Сейт и ковыляет к окну глотнуть сравнительно свежего - нет, скорее просто прохладного - воздуха. Ставни закрыты на напрочь проржавевшую щеколду, заменой которой он никак не займется. "Дрянной день", - думает Винсент и захлебывается этой фразой, когда щеколда-таки поддается, и створки распахивается, открывая ему вид на площадь. Сейчас около трех ночи, возможно - половина четвертого. В этот момент все спят - дети, родители, одинокие люди, любовницы в объятьях неверных кому-то мужей, старики, пьяные, которые не дошли домой и ютятся теперь по углам и скамьям, крикливые торговки и зеленщики, которые нарушат этот покой через каких-то шестьдесят минут. Но сейчас время застыло, и ветер дует не с рыночных улиц, а с моря. Он достаточно силен, чтобы донести до Сейта запах просоленных парусов, морских водорослей и замшелых булыжников набережной. Сейт закрывает глаза, и ветер забирается в расшнурованный ворот его рубахи, успокаивая, обнимая свежестью, ветер распутывает шнурок в волосах и играет с не по возрасту седой шевелюрой, ветер врывается в комнату и бесчинствует там, наводя свой морской порядок среди взлетевших бумаг и вальсирующих записок. Соленый воздух приносит запах бескрайности и авантюры. То, что Сейт некогда испытал, и ему отчаянно хочется повторить. Соленый воздух. Соль...
Соль, твою мать!
Разрывая подошвой сапог попавшие под ноги листы, Сейт подлетает к столу, чуть не опрокидывая его, хватает очередное перо, чуть не переворачивает чернильницу и записывает на листке "соль - колаториум 22,5 3 (!!!) месяца....._______" Дальше на листе красовалась вереница точек, плавно перетекающих в линию, которая, в свою очередь, впадала во внушительных размеров кляксу.
- Что дальше? Дальше-то что? - выдохнул алхимик, царапая столешницу. - Куда? Так, в теплое место, чтобы бродило. В компост. О, только не это. Ладно, в подвале оставался полупорожний ларь, засыплю туда. Так, "компост - 3 месяца". Потом - "кипятить и наблюдать ==> стекло".
Винсент устало отшвырнул перо и оперся о стол, перечитывая написанное. "Ох ты, ну и бред. Это ж потомки будут читать. Перепродам формулу и не подпишусь. Но только в глубокой старости, чтобы на мой век ее хватило", - счастливо-утомленно думал Сейт, подписывая заголовок исчерканного пергамента "Палингенезия. Простейший способ".
Хоть я уже и читала эти отрывки ранее, все равно хочется еще раз сказать - потрясающе все описано, продумано.. действительно каддиграфически... с любовью. Возможно ты права, говоря, что это я пристрастна.. в любом случае, не умея складно писать в прозе, даже работы в формате эссе я преклоняюсь перед теми кто умеет это делать и не просто так. а хорошо. Буду с нетерпением ждать продолжения твоих прозаических опытов))))
-------------------- I understand I just don't care
Один из тех нечастых случаев, когда заявка в названии оправдывается текстом. Действительно, каллиграфическая проза. Каждое слово выведено как иероглиф кистью мастера-каллиграфа. Аккуратно, красиво, с любовью. Каждое предложение как мазок кисти - рисует картину, и когда дочитываешь до конца, картина собирается полностью и еще долго стоит перед глазами. Не могу в полной мере передать словами свои ощущения, скажу только одно - мне очень понравилось.
-------------------- Возможно, зло и не победишь злом. Но и добра одним лишь добром не прибавишь... Нет на свете ничего совершенно ошибочного. Даже сломанные часы дважды в сутки показывают точное время.
Сразу предупреждаю - с миром, где Сейт, Йон и прочие, это никак не перекликается. В данной теме я буду вообще выкладывать вот такого рода обрывки, огрызки и прочие попытки творчества. Иногда они будут связаны между собой, иногда - нет. Я постараюсь предупреждать, что к чему приклеивать, и что чем зачитывать.
%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%
На календаре упорно маячила зима, за окном настойчиво - гвоздем - сидела осень. Было холодно, но снежные тучи плыли где-то далеко, там, где нельзя было их рассмотреть и с холма близ березняка - самой высокой точки во всей округе.
- Хоть солнышко бы выглянуло, внуча. Ну что те стоит, яхонтовая, а? Ну ты ж ведьма, ну наколдуй хоть денька теплого, раз зиму позвать не могешь, - причитала с печи бабка-хозяйка. Я жила у нее третью неделю, пока собирала материал по болотным травам и тварям. Семестровая работа давалась мне потом, кровью и ощутимыми капиталовложениями. Колдовать по погоде я ей не собиралась да и не особо у меня на это дело душа лежала. - Сходи, что ль, костяники принеси. Ты эти болота небось вынюхала до пня последнего. Сидишь на них как медведь в малиннике. Поди, бродишь там, ягодки собираешь, а учебой и не пахнет.
"Пахнет, бабуль, ты даже и не знаешь, как там на болотах пахнет. Учебой, что ни на есть, самой, вервольф меня задери, настоящей. И если эта зануда Килька будет опять говорить, как чудно быть студенткой академии и получать знания за "просто так", да что знания - как восточные притирки - я ей образчик моей практики под нос суну".
Снаружи расползался полдень. Холодным солнцем он освещал ту часть Кузяковых Топей, которые мне предстояло ковырять сегодня. В принципе, болота есть болота, на всех болотах растет примерно один и тот же набор растений. Чем севернее, тем болота богаче. Мне было интересно посмотреть на тварей. Зверей я видела в избытке, а вот кикимора попалась только одна, пучеглазо на меня зыркнула, я ей фигу показала, ну она и слиняла-булькнула.
Я оторвалась от окна, дописала несколько строк в обязательное приложение к любой природно-практической курсовой. Приложение гордо именовалось "Журналом погоды" и было наискучнейшим реестром, который должно было заполнять трижды в день с просчетом облачности, тепла, осадков и прочих неподвластных оказий. Поискала под ногами старый заплечник, но его не оказалось ни под столом, ни под трехногим табуретом. Немного приглядевшись, я рассмотрела черную лямку, торчащую из-под громадного серо-полосатого кота Василия, гордо на моем шмотнике почивавшего. Как можно устроиться на сумке, в которой лежат разнокалиберные склянки, пинцет, нож, секатор, книга с блокнотом и прочая твердая угловатая чепушень, я не понимала, но Васька-паразит устроился преотлично и на мои грозные "Шу! Пшел!" никак не отреагировал. Пришлось поднимать за загривок и выуживать так. Я накинула куртку на меху, натянула на буйны кудри шапку, мамой вязанную, закинула на плечо трофейный теперь уже рюкзак и вышла в дверь.
Декабрь снаружи встретил подвываанием ветра и треском падающих веток. По знакомой тропке я прошагала метров триста. Зараза петляла и исчезала, в ключевых точках отмечаясь притащенными мною булыжниками.
"Сегодня, значит, квадрат восемнадцатый. Что ж, приступим", - я черкнула кривую галку на соответствующем секторе в блокноте и потопала по дорожке на более-менее благонадежно выглядевшее пятнышко, на котором даже пенек торчал. Пройдя уже половину пути я поняла, что калоши я преспокойно забыла в избушке, и сегодня сапоги будут сушиться принудительно, а в носках будет мерзко пересыпаться, сваливаясь в комочки, горчица. "А и ладно", - махнула я рукой и тут же провалилась под щиколотку в лужу.
- Леший, да что ж за невезуха-то? - Да ладно тебе - невезуха. Вон, смотри, девка статная, на топи приперлася и погоды ждет. А туесок-то где?
Я подняла глаза и обнаружила на пеньке говорившего. Проскрипел сие дед в шапке-шляпке, и до того был на гриб похож, что я его Боровиком про себя определила и спросила в ответ: - А чего эт вы, дедушка, девушек пугаете? Я, может, нервная. Вот возьму и завизжу. - Без лукошка, знач - по делу. В сапогах - городская, стало быть. А городские сюда который год шастають только чтоб под каждый кустик заглянуть, три ягодки сгрызть да в бумажках у себя чего-то понакалякать. Кажный раз одно и то же. Ты чего ищешь-то? - дед спрыгнул с пня и, мазнув краем побитой временем кацавейки, деловито ко мне подошел. - Те мож помочь, девчушка?
Со времен лекций у Белозерского я помнила, что нечисть - зверь хитрый, он должок завсегда припомнит, будет из бадей да из супниц пальцем грозить да непристойности из зеркал казать. Мне скабрезностей хватало в виде плакатов на стенах общежитских комнат - плакаты были приклеены клеем со сроком давности в сто лет, повесили их в начале позапрошлого года. Не закрашивались и не занавешивались. Но обещания я давать не собиралась, потому ненавязчиво поинтересовалась:
- Скажи мне, добрый старец, а нет ли тут животных каких диковинных? Или травок заветных? А ведьмовых кругов не растет где?
Дед почесал бороду, глянул на меня и вдруг осведомился:
- У тя кефир есть? - Чего? - В прошлом году мальчонка приезжал, кефира флягу подарил. Я ему за то казал дуб столетний и про оборотня местного баял. Так есть?
Последнее я уже плохо слышала, весть про оборотня для меня была слаще пряника медового.
- Дед, я тебе бидон завтра припру. Расскажи, а? Очень надо, понимаешь. Позарез. - Про оборотня-то? А кефир-то будет? - И кефир, и сметана с каймаком. Я те и хлеба принесу. Ты только рассказывай. - Да бродит тут один. Пробежал лет десять назад, мальчишка мальчишкой, тридцати не исполнилось еще. Занял сторожку ветхую, живет на подножном корму. С людьми не знается. За луну раз в деревню сходит, корзину с продуктами припрет и сидит опять по ночам со свечкой, книжками балуется. Молодой ще, а уже стекляшки на нос нацепил. Ему б по лесу да со стаей. Только он нелюдимый, да и волки волколака не жалуют. Вот что он сидит, а? Зверь же. Засидится, а потом как пойдет бесчинствовать, я чего, не знаю, что ли?
У меня колесики в голове работали на скорости полета огнеметного заклятья. В лесу. Живой. Разумный. Без маразма. Может, у него и не все дома, но поговорить-то с ним можно наверняка.
- Дед, отведи меня к нему, а? Ну пожалуйста. Я тебе сыру дам. Прям сейчас, у меня есть. - Не, доца, нельзя сегодня к нему. Луна полная. Завтра приходи, он уже оклемается. Да и предупреждать о гостях надо. Я к нему сороку с весточкой пошлю, а ты приходи к закату на развилку, где камень стоит. Не те, которые ты по всему болоту распихала, а большой такой, с письменами хулительными - ну, посылами направо, налево и совсем далеко. Видала?
Эту местную достопримечательность мне мальчишки в первый же день показали. Им как раз до этого камня бегать разрешается. Камень я зарисовала и решила всенепременно к работе своей в приложение пришить.
- Да видала я, видала. - Вот и молодец. Значт, не заблудисси. Тока ты того, с кефиром сразу приходи. Я тебя до серого доведу, а дальше сама. Мне с ним не с руки общаться. - Да хорошо, хорошо. Завтра на закате буду. Только ты не забудь.
Дед поскреб затылок прямо через шапку, развернулся и с хлопком сгинул в неизвестном направлении, а я, подпрыгивая от мгновенно накатившей нетерпячки, припустила к дому бабки-хозяйки.
Завтра было многообещающим.
%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%%
--------------------------------------------- Эм... Как-то так, да )))
это, наверное, один из самых моих любимых отрывков, написанных тобой. Он просто другой, не такой прилизанный как отрывки про Сейта, но более забавный, солнечный и свежий как тот волшебный аромат молодой травы в конце апреля - когда солнце высоко в кристально голубом небе и хочется улыбаться, запрокинув голову вверх и наслаждаться легким ветерком,который трепет твои волосы....
-------------------- I understand I just don't care
Lirics, боги, ты даже не представляешь, ка на меня твои слова подействовали. Спасибо тебе большое!
Добавлено (14.01.10, 23:15) --------------------------------------------- Новое что-то
Свет льется сквозь плотные шторы, и я продираю глаза. Часы тикают где-то там вне поля моего зрения, и сегодня слишком воскресенье, чтобы смотреть на циферблат и беспокойные стрелки. Тело томится сонным теплом, я влезаю под пуховое одело, подтягивая его до подбородка, чтобы еще понежится в этом полумрачном уюте. За стеной немилосердно сверлят древесину и кроют матом непослушную дрель. Жужжание нервное, дерганное, прерывающееся ругательствами и натужным сопением озлобленного неудачной работой мастера. Какие немилосердно тонкие стены! Бз-з-з-з. Бр-р-р-р. Грм-м-м.
Поворачиваюсь на другой бок. Укрываюсь одеялом с головой. Представляю, как падаю в глубокий колодец. Все для того, чтобы отвоевать у Морфея недоспанных три часа, часок, ну-еще-полчасика. Я не знаю, сколько сейчас, и торговаться с дарителем самого лучшего не готов. Но я очень хочу спать, неимоверно хочу. Бхгрм-м-м-м.
Твайу мать, а вот так я не хочу. Вскакиваю и, спешно полувползая-полуспотыкаясь в джинсы, вылетаю из спальни и распахиваю дверь квартиры. На площадке холодно, и я срываю с крючка у выхода клетчатую рубашку. Пробегаю до соседской двери на цыпках и жму на кнопку звонка - неотрывно и зло. С той стороны отвечают наконец - мне в тон - хриплым рассерженным голосом:
- Кого в такую рань принесло? - Кого в такую рань разбудили, того и принесло. Открывайте, не май все-таки, - меня почти колотит, фрамуга лестничного пролета открыта, и туда задувает декабрьский ознобный ветер.
Щеколда клацает два раза, и в проем на меня смотрит глаз - голубой такой глаз, сонный, под нахмуренной пшеничной бровью.
- Че звонишь как на пожаре? - Вп-п-пусти.
Промежуток между дверью и косяком увеличивается, глаз исчезает, оставляя в проеме только вид в полутемный коридор. Я проскальзываю в образовавшуюся щель, и дверной замок щелкает за моей спиной. Обернувшись, вижу хозяина квартиры - молодой парень, почти мальчишка, светлые волосы и чуть более темного оттенка брови. Глаза голубые, сердитые. Нос вздернутый, губы тонкие, будто поджал от обиды, острый подбородок. Худой, на пол головы меня вон ниже. Голос хриплый.
- Ну и чего? Ты кто? - Сосед твой из двадцать третьей. На фига сверлишь, когда народ спит? Парень хмурится еще больше, отворачивается и уходит по коридору. - Ты на время смотрел, глас народа? Три часа уже. День деньской. - Так ты ж, блин, сам сказал, что рань, - я ползу по коридору вслед за парнем, пытаясь засунуть кисти рук в рукава рубашки. - Я тоже спал.
Я точно знаю, когда ко мне приходит когнитивный диссонанс. В этот момент в голове сначала все мысли одновременно врезаются в белую кирпичную стену и на несколько минут перед ней подвисают. Потом начинают искать причинно-следственные связи только что услышанного с уже известным и уже однажды предположенным. Процесс чувствительный, и меня в этот момент отвлекать не стоит, но меня толкают под локоть, и я, наверное, как всегда глупо моргаю.
- Погоди, а кто сверлил? Или не у тебя? - Я сверлил, - буркнул хозяин. - Я пока спал, у меня спинка кровати отвалилась, вместе с ножками. Не самый приятный вариант для "проснуться в воскресенье".
Он снова отвернулся и завернул в комнату - кухню - направо. Подошел к плите, приподнялся на носках, достал с полки пачку Мальборо. Потом заглянул в несколько ящиков подряд, выудил из одного спички и подкурил зажатую в зубах сигарету. Схватив с конфорки красный чайник, шагнул к раковине и, подставив носик чайника под струю воды, кинул через плечо:
- Тебе с молоком кофе? - Сегодня воскресенье. Кофе - напиток для работы, чтобы не спать. Чай у тебя есть? - Сейчас гляну - валялся где-то. Только в пакетиках, блин, прости. Чайник был водружен на прежнее место, под ним зажглись синие язычки газового пламени. Я с интересом смотрел на молодого человека, я его в упор не помнил. - А ты когда переехал? - тут меня осенило. - Здесь же Баба Лида жила. - Бабка в деревню уехала. Сказала, что ей город опостылел, дорого стало. А я из общежития перебрался. Только это почти четыре месяца назад было, я туда еще толком и не въехал. А ты соображучий, - юноша выдохнул дым и раздавил в пепельнице, спертой, из какого-то кафе, тлеющий окурок. - Я тебя раньше не видел, я по ночам обычно шляюсь, а когда ты приехал, я, наверное, вообще в Питере был, вот и прошляпил нового соседа. Кстати, меня Стасом зовут. А тебя?
Парень, до сего успевший расслабиться, напрягся, и в этот момент засвистел вскипевший чайник. Он встал, отвернулся к плите и. разливая кипяток по чашкам, выдавил:
- ...ль... - Чего? - не разобрал я.
Он с грохотом поставил чайник на плиту, подхватил кружки, сунул мне ту, через край которой перевешивалась нитка с этикеткой и, хмурясь, повторил:
- Юлий меня зовут. Бабка пошутила.
Я не удержался и улыбнулся. Настолько комичной была вся ситуация вкупе с нахохленным Юлием, утренне-послеполуденным воскресным чаем и пасмурной кухней, что я просто не мог противиться улыбке.
- Хватит ржать. Это не смешно, я всю жизнь маюсь. - А что ж в паспортном столе не сменишь на Юру какого-нибудь? Тебе ж больше четырнадцати.
Юлий хмыкнул и отпил благоухающего на всю небольшую кухоньку кофе, видимо, молочного.
- Много ты понимаешь в моей бабке. Принцип. Да и как себя не назови, до старости будешь тем, кем в детстве назвали. Хоть Груздем Федырчем. - Так ты еще и Федорович? - я попытался спрятать улыбку и пригубил пакетиковую бурду. - Арсениевич я. Бабка у меня по папиной линии выдалась на зависть, как видишь. Он отвернулся в окно, наблюдая за протекающими дождем облаками. - Может, тебе помочь с кроватью? В смысле, присверлить эту фигню - что там отвалилось - обратно?
Юлий Арсениевич обернулся, проинспектировал стол на предмет не-знаю-чего, потом посмотрел на меня с сомнением и спросил:
- А ты раньше спинки к кроватям прилаживал? - Нет, но на прошлой неделе крючки в прихожей прибил. Для одежды. - Нанят. Допивай свой веник и пойдем. Потом, если получится, накормлю. Бутербродами. - С колбасой? - спросил я отнюдь не из спортивного интереса. - И даже с сыром. На большее не рассчитывай. Большего и нет, - Юлий встал, подтянул джинсы и босиком прошлепал куда-то из кухни.
Отличный отрывок! Я все таки не устаю поражаться твоему умению так замысловато выстраивать фразы, придумывать сюжеты, описывать персонажей, ситуации, диалоги. Bravo!!! :flowers:
-------------------- I understand I just don't care
не, ну я тоже по-своему пыталась писать. но у меня тольком-то ничего и не получалось. А у тебя получается, и получается просто здорово. Талантище ты, талантище!)))))
-------------------- I understand I just don't care
Lirics, зато у меня стихи не получаются. И рисую я через пень-колоду.
А за похвалу - спасибо. ))))))))))))))))
Добавлено (27.01.10, 04:38) --------------------------------------------- У леса на опушке...
2.
Несмотря на эйфорию, охватившую меня накануне вечером, с утра я проснулась совершенно разбитой. Аукнулся мне тот промокший сапог, вернулось возвращение по холодным сумеречным топям сопливым распухшим носом и слезящимися глазами. Микстуру, сбереженную на крайний случай, тратить было жалко, но сегодня день был на редкость важный. Сегодня меня будут знакомить с обладателем самой дорогой шкуры в пределах границ нашей необъятной родины.
- Баб Нюсь, - нежным девичьим баском с хворобной хрипотцой процедила я, - вы не видали сундука моего походного? - Так под кровать я его тебе запихала. Что ты там только таскаешь, дуреха? Кирпичи да камни? - Книги, бабуль, книги, - отрапортовала я-несчастная и зашлась в рудниковом кашле, попутно выуживая из-под койки пыльный сундук. В дорожном саквояже, гордо именовавшимся в реестре общежития как «Сундук дорожный кожаный женский», я держала все самое необходимое. Ну, то есть все то, что влезло, и еще то, что утрамбовалось в карманы. В том числе туда была втиснута полная энциклопедия по болотным растениям и тварям нашей необъятной Родины. Выудив том на «Вар-Гур» и маленький пузырек с надобным зельем, я, смачно чихнув, запихнула добро обратно, пока не нашла там чего излишне интересного и дюже отвлекающего. Зелье я выпила и принялась за поиски статьи про вервольфов.
Волколаки – они же вервольфы, ликаны и еще с дюжину названий – были большой редкостью даже среди нечисти. Частенько их отстреливали веселящиеся толстосумы или охочие до наживы браконьеры. А что, дело нехитрое – выбрал полнолуние посуше да лесок познакомее – и вперед. Ликантропам зачастую с лихвой хватало освежеванной телячьей туши, чтобы вконец потерять голову, и так затуманенную звериным сознанием, за что потом они и расплачивались. Нелепый закон, разрешающий отстрел оборотней «в час паранормальной активности», привнес немалые изменения в их численность. И тем удивительнее было то, что меня, неизвестную девчонку, вели знакомить с представителем данного класса лесной нечисти.
К полудню нос принял изначальный вздернутый и любопытный вид, припухлость и покраснение сошли на нет, но есть я ничего не могла. Мой дружок – весьма экстравагантный Веська – чудесно готовил быстродействующие привороты, противопростудные сиропы и совершенно замечательные тинктуры от раннего склероза. Лучше того он умел только смешивать сотворенные лекарства в тех или иных пропорциях, зачастую забывая сообщить об этом клиенту. Мне, видимо, достался коктейль из, собственно, средства от простуды и настойки для похудания. Последняя очень качественно отбивала всякую охоту даже смотреть на еду в течение всего светового дня. Тем не менее, с наступлением вечера после принятия чудо-снадобья хотелось проглотить быка. Веська это учел, радостно предлагая озадаченным клиенткам вечерний вариант, имея с этого двойную прибыль.
Застонав в голос от осознания всего того ужаса, который мне предстояло пережить, я полуголодная отползла к лавке, чтобы перебрать шмотник. Стоило наведаться в деревню к подруженькам моей хозяйки, чтобы порадовать шишока обещанным кефиром. Все-таки, дед мне делал, верно, лучший подарок за уж-не-знаю-сколько зим. И лет.
Я освободила рюкзак килограммов на пять, не меньше, прежде чем сдалась на милость своей хозяйственности и запихнула все обратно. Ну люблю я, когда есть гребешок на случай порывистого ветра и походный кофр практикующего травника на десять склянок, складное увеличительное стекло, пинцет и постоянно пополняющийся запас непромокаемых мешков, в которые запихивались образцы вместе с лопухами и корнем. Набор этот мне мозолил глаза, натирал плечо, оттягивая и без того весомый лутник, впивался острым углом через кожаную ткань заплечного рюкзака и жалобно поскуливал со стола, если я все-таки его выкладывала. Это было моим наказанием, но ничего я с собой поделать не могла. Растения меня интересовали жгуче, ядовито впиваясь мне в мысли и ощущения. Если мне выпадало однажды проскочить мимо интересного экземпляра, я старалась во что бы то ни стало вернуться обратно и найти вожделенный папоротник или заманиху. А потом срезать ее – ну хотя бы листочек, – приехать с трофеем домой и тщательно изучить. Веська ругался и говорил, что живет в компостной куче на пару с ее довольной королевой. Он почему-то очень не любил запах подвяленной ботвы очередного «крайне редкого растения», которое я срезала у ступенек общежития.
Утрамбовывая микроскоп обратно в шмотник, я уговаривала себя, что он мне обязательно понадобится, что я его непременно использую, и что без него поход за кефиром и хлебом не сможет состояться в принципе.
«Лучше бы монеты захватила», - бурчала я четверть часа спустя, возвращаясь в избушку за припрятанным в чемодане кошельком.
Деревня была маленькой и оттого какой-то несерьезной. Бабульки лузгали семечки и грызли орешки, беззаботно смеясь над стайкой воробьишек, инспектировавших шелуху на предмет забытого ядрышка. Ребятня гоняла по улице голубей, размахивая прежде белым, а сейчас весьма воинственно раскрашенным и измочаленным флагом-простыней. Черный кот с наглой довольной мордой развалился на подоконнике, подставив еле греющему солнцу пузо. Идиллия. Даже скучно.
Искать сердобольную владелицу коровы оказалось делом непростым. Ни одна из опрошенных мною за час хозяек не желала делать скидку в три четверти цены бедной и несчастной студентке, живущей впроголодь на отшибе, спящей на лавке и вообще лишенной каких-либо средств к существованию. Длинный язык бабы Нюси сделал свое дело, и коровницы все как одна знали, сколько монет я отсчитала за постой и похлебку. Лишь к исходу второго часа мне удалось сторговаться с одной наименее вредной и, видимо, глуховатой старушенцией на довольно сносный кефир. Хлеб я решила выпросить у своей избушковладелицы, захватив в местной лавчонке лишь немного муки и яиц. Больше не было ни денег, ни рук, ни сил. И уже подходя к дому, меня осенило, что в гости я все же явлюсь с пустыми руками. Что преподнести оборотню – пусть и человеку – в подарок, я не знала. Мясо было дарить глупо и нетактично. Рисовать я не умела, сладостей у меня не было. Порывшись в чемодане, я поняла, что подарков на случай нежданной встречи с всамделишным оборотнем я почему-то не прихватила, и села составлять список того, что вообще можно дарить, вычеркивая неудобоваримые варианты. Через полчаса скомканный листок улетел в очаг, где весело вспыхнул, показав мне огненный язык. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза, пытаясь представить себе то, что обычно дарили мне, периодически хихикая и отметая очередной пункт теперь уже воображаемого списка.
В конце концов, устав перебирать варианты, балансировавшие к тому времени на грани мифов, я остановилась на классическом, казавшимся мне примитивном подарке «от меня» - букетике лекарственных трав, которые, если их подвесить к потолку, наполняли комнату приятным лесным запахом, а подсушенные были невероятно вкусны и полезны в чае. Когда вернулась баба Нюся, я бодро отрапортовала, что, мол, никаких происшествий не случилось, кот спит, мыши скребут. Вручила ей корзинку с провизией, попросив испечь мне каравай, и выскочила за порог, крикнув, что скоро буду, и что хлеб мне нужен к вечеру.
Лес встретил меня прохладой и птичьими вскриками-переговорами. К ним я привыкла. А вот на местности я пока ориентировалась слабо. Тут я прогадала, сделав упор на болота. Но все-таки через каких-то полтора часа прогулки по ельнику у меня уже была целая охапка лекарственных растений и просто приятно пахнущих трав. Возвращалась я отдохнувшей, посвежевшей и, как мне казалось, даже похорошевшей на свежем воздухе. В избушке после лесной прохлады показалось нестерпимо душно и жарко. Растолковав наконец бабе Нюсе, что собираюсь на ночные болота «за очень важным светляковым багульником», я схватила еще не успевшую остыть краюху, обернула ее тряпицей и вместе с бутылкой кефира сунула в корзину, заработав укоризненный взгляд хозяйки. Чтобы избежать очередной отповеди о том, что, дескать, ем кое-как, я влезла в сапоги, накинула куртку и, подхватив кладь, вышла из избы.
Дедок ждал меня у камня и заплетал бороду в косицы. Он был на удивление презабавен и серьезен одновременно. Растоптанные и, видимо, непромокаемые лапти на толстые пуховые носки, в которые заправлены перештопанные штанины. Кацавейка – легкая и местами драная. Седая и длинная бороденка с вплетенными в нее цветными нитками и застрявшими в ней шишками. Лесничий. Леший.
– О, явилась, девонька. Солнце уже минут семь назад как над землей нависло, ты чего припозднилась? – Каравай твой, дед, тяжелый больно. Вот, забирай, – я всучила лешему корзину и следующие пять минут слушала, какая я красивая, замечательная и вообще умница невероятная. Кефиру он был жутко рад. – Ну, пошли, ягода-малина. Тольке ты меня держись, лес, он, видшь, знаешь, каков? Накинется – и нету-ц девчушки. А ты хорошая. Осенняя.
И, поманив меня ручонкой, пошел в темноту за еловыми лапами. Бросив взгляд на заходящее солнышко, я шумно вздохнула и шагнула на лесную тропу вслед за шишоком.
Добавлено (15.03.10, 01:12) --------------------------------------------- ///////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////////// Посты стремно приращиваются, перемешивая фики один с другим. Будем делить почти дедовским способом...
Добавлено (14.05.10, 01:45) --------------------------------------------- В нашем доме...
2.
Зима в этом году тянулась долго. Так долго, что медведь бы два раза успел выспаться. Но я не медведь, и спать мне не дадут. У меня четвертый курс университета, так что к середине января я ощущал себя не ленивым Топтыгиным, а злым и голодным серым волком, охочим до крови и всяких там Красных Шапочек. Причем в ролях последних выступали особо гадкие профессорши, которым хотелось что-нибудь отгрызть. Сессия вымотала меня по полной, так что постсессионные каникулы я активно изображал шланг. Под одеялом, в тепле и уюте, уже не жалуясь ни на зиму, ни на холод. Как-то раз приехала мать с супом в кастрюльке и котлетами, говорила со мной на кухне, грустила. Ну а что я сделать-то могу? Я сбежал, да. И я теперь независимая свободная человеческая единица. С учебой, работой, наследованной квартирой и гордым уютным одиночеством. Нет, мама, я не вернусь. Пока там он, не вернусь, и не проси. Вот именно, что сын. Я сам, а у тебя малая есть. Она умница и все понимает. Знаю, и я тебя. Пока.
Совестно, конечно, но по семье я тосковал только иногда. Когда накатывало такое тягучее беспокойство, что ты вот вообще один, ну просто одинешенек. Но тогда мне всех недоставало. И Светки из соседнего дома, которую за косички дергал, и Алены, которая с пятого по девятый угощала «Мишками на севере», и даже Екатерины Сергеевны, которая так красиво говорила по-английски и смотрела карими глазами сквозь изящные очки. И тогда я шел к Юлию. Там я вдыхал дым сигарет и смотрел на серьезного такого второкурскника-врача, который пил свой кофе и смотрел в окно.
На самом деле Юлик забавный. Он такой взрослый, самостоятельный, про лекции рассказывает. А потом почешет тонким пальцем нос и ка-а-ак чихнет, и морщится потом. То ли противно ему, что не сдержался, то ли стыдится этого. А меня как разбирает еще и поддразнить его, я и спрашиваю всякие серьезные вещи. Ну вот удержаться не могу – понимаю, что он верит, и что лекцию сейчас начнет обо всем, что знает, а все равно тянет спросить.
- Слушай, а как это люди не помирали от кровопускания? У них дозатор был, что ли?
И понеслась. Про шнипер, банки и пиявку какого-то Гертелупа. Он говорил, пока я не начинал мелко дрожать, фырча со смеху в большой бокал с чаем. Вот тогда он обижался, дулся и выставлял меня, веселящегося, за дверь, захлопывая ее с особым смаком. Потом из недр его квартиры раздавались сапожные ругательства, замок скрежетал снова, и в меня летела клетчатая рубашка, которую я всегда забываю у него на спинке стула.
И недели две потом можно спокойно наслаждаться жизнью.
*** Весна пришла внезапно. Она вломилась в город в грязных сапожищах, наследила и плюхнулась на диван, не разуваясь и требуя даров. Теперь мне приходится вскакивать ни свет, ни заря, чтобы поспеть на учебу – пары нам передвинули в честь «посветления утра». С ума сойти, но я приезжаю вовремя к девяти утра и даже не сплю на вторых лекциях. Я люблю свою будущую профессию. Быть искусствоведом здорово. Ты вроде бы и историк, но только хитрый и культурный. Ну и в цветнике учиться, конечно, кайф. Мне со «стрекозами», например, жутко повезло. Они мне и на двадцать третье февраля торт ссужают, и на восьмое марта цветам радуются – несчастным нарциссам, срезанным ножницами в соседнем парке. Я уж про академическое счастье молчу. Если что-то не сделал – забыл там или просто продрых – «стрекозы» мои принесут, напишут и скачают. Нагло или нет, но я же не часто…
Но вот сегодня все идет кувырком. Вчера я лег поздно, потому что никто не отменял проект, а напарница моя болеет. Так что проснулся я с приклеившейся к столу челкой и с синим пятном гуаши на щеке. Хорошо, что ПВА шампунем смывается, ага. Потом я хлебнул горячего кофе. Хорошо так хлебнул, спешно. Теперь жду вот, пока шкурка с языка сползать начнет. И все так и покатилось: я зацепился курткой за гвоздь (естественно, порвал), опоздал на автобус – пришлось бежать до троллейбусной остановки через два квартала. Пару перенесли в другую аудиторию, на пятый этаж без лифта. Препод уехал на конференцию, и никому мой проект не сдался. И денег на обед я не взял. Финиш.
Домой я плелся пешком и по грязи. В марте вообще всегда слякоть, а вчера еще и потепление. В общем, ко всем моим злоключения добавились изваськанные по самые шнурки кеды и джинсы в грязную крапинку. Когда я добрался до родной квартиры, то просто рухнул на ковер в коридоре и минут двадцать так и валялся, заведя руки за голову и пялясь на антикварную люстру. Отогревшись, я начал падать в сон, глаза слипались, а от кончиков пальцев текла дремотная теплая волна, расползавшаяся по телу. Нет уж, еще я на полу не спал. Открыв с усилием глаза, я почти заставил себе сморгнуть сон. И вот же ерунда – глаза я уже открыл, а сон все никак не отпускает, затягивая меня как в водоворот. Пришлось принимать кардинальные меры – я резко встал, и от нарушенного кровообращения голова закружилась, в глазах потемнело, и меня повело в сторону. Я не удержал равновесия, споткнулся, наступил на развязавшийся шнурок и влетел со всей дури в стену. От боли в голове взорвался фейерверк, и я начал сползать по стенке. И теперь только понял, что еще и волосами зацепился. За злополучный крючок для одежды, которым так гордился. В общем, ходячее несчастье.
Ну и конечно, пока я «снимался с крючка», в дверь позвонили. Рыкнув что-то в духе «секундочку, счас открою», я, наконец, справился с непослушным узлом и глянул в глазок. Небритый мужик какой-то, с толстой сумкой на ремне. Почтальона, наверное, или курьер какой. Ладно, воровать у меня все равно нечего, даже из холодильника, а маньяки днем не шастают. Я щелкнул замком и открыл дверь.
- Здравствуйте. Вам чего?
Мужик изучающее глянул на меня и поинтересовался:
- Здорово. Соседа своего из двадцать второй знаешь? - Ну да, знакомы, - наверное, именно так наше общение и называется, - а в чем, собственно, дело? - Письмо для него доставить просили. Я уже второй день прихожу, а его все нет. - Просили? А вы курьер, что ли? - Эм, можно и так сказать. Добровольный. Я из деревни, где его бабка, кхм… - мужик замялся, видимо, подбирая слова, - куда его бабка уехала. В общем, важное письмо. А застать не могу. Передадите? - Ну, передам, конечно, - я был сбит с толку. – А чего не позвонили? - Так городской у него отключен, а мобильника не знает никто. Вот, решили, что так быстрее будет, чем обычной почтой. - Ясно все. Давайте ваше письмо. Как вернется – я отнесу. - Спасибо тебе, парень. Только сегодня, обязательно. И передашь – не уходи сразу.
С этими словами мужик вздохнул, махнул на прощание и потопал вниз по лестнице.
- А чего не уходить-то? – крикнул, было, я вдогонку, но «почтальон-доброволец» уже не услышал.
Думая про Юлия и его письмо, я вполз обратно в квартиру зализывать боевые раны. И пить чай. Черный чай с чабрецом и тремя ложками сахара окончательно меня разлимонил. Скинув грязные кеды и заляпанные джинсы, я плюхнулся на диван перед телевизором и под какой-то новостной выпуск окончательно заснул.
Разлепил глаза я только поздно вечером. Назавтра была благословенная суббота, в которую мне не надо было лететь в университет. Так что я решил покопаться в Интернете и снова завалиться спать. Я сладко потянулся, раскинув руки, и проснувшаяся со мной моя извечная неуклюжесть подкинула мне очередную пакость. Я задел рукой стоящую на тумбочке чашку и разлил недопитый чай. На то самое письмо, которое принесли соседу. Черт! Пришлось срочно вытирать конверт о диван, а потом бежать за тряпкой. Ну и как мне теперь это послание нести? Ладно, промок только конверт, на батарее быстро просохнет. Главное, чтобы Юлий спать не лег. В мою поддержку лязгнула соседская дверь. Он что – только сейчас вернулся? Я глянул на часы – половина двенадцатого. А, ну да, завтра суббота. Как всегда, из головы вылетело. Я прошатался по квартире еще с полчаса и только потом подхватил высохшее письмо и вышел на лестничную клетку. Юлий открыл быстро, сурово глянул на меня и, устало вздохнув, посторонился, пропуская.
- Чего приперся, Золушк? - И тебе привет, - улыбнулся я, влезая в тапки. – Тебе тут письмо принесли днем, строго настрого наказали передать, как только увижу.
Я заговорчески наклонился и продолжил:
- Только я тебе его не отдам – у тебя документов нет.
Юлик нахмурился, потом внезапно выбросил вперед руку, схватил меня за ворот, притягивая ближе, и зловеще прошептал в ухо:
- Тогда буду тебя пытать каленым железом.
И так и застыл. А у меня дыхание сбилось – как будто весь воздух из легких вышибли. Что ж такое? Юлий сопел в шею, и на загривке волосы встали дыбом. Вот ведь страшен черт. Даром, что мелкий. Я пытался вывернуться, жалобно причитая:
- Лучше кипятком. С заваркой. И молоком. Внутрь. - А ну тебя, дурак, - Юлий разжал кулак и легко оттолкнулся, уперевшись ладонью в мое плечо. – Весь чай у меня испил. Пошли, может, завалялся какой пакетик за шкафом.
По кухне гулял ветер, и я закутался в рубашку. Юлик невозмутимо прикурил прямо от конфорки и поставил воду закипать. Потом залез на подоконник прямо за моим плечом, и мне пришлось развернуться вполоборота, чтобы видеть взъерошенного курилку.
- Ну, показывай, Печкин, чего там у тебя. - Я не Печкин, я Мечников, - своей фамилией я гордился, хотя к блистательному теске имел лишь «номинальное» отношение. - Ладно тебе. Давай, в общем. - Вот держи, - я извлек из кармана немножко помятое, зато сухое письмо и пошел сам наводить себе чай. - А оно и было такое, м-м-м, зачаенное? – фыркнул в спину Юлий. - Или ты решил и его к своей культуре приобщить? - Оно не сопротивлялось, значит, было не против, - я насыпал сахар и нахально полез в холодильник за молоком. – Ух ты, у тебя колбаса есть. - Не тронь святое! Это мне еще на четыре дня. Дай вон лучше ножницы. Сверху валяются.
Холодильник – невысокий допотопный агрегат – служил хозяину тумбочкой. Там валялись распечатки лекций, маркеры, банки из-под кофе, пачка сигарет и прочий нужный хлам. Порывшись в этом Форт-Ноксе, я все-таки выудил портняжные ножницы и передал их Юлию. Педант. Мог бы и без ножниц вскрыть. Я снова влез в холодильник, доставая пакет молока, и поинтересовался:
- Так чего тебе пишут? – и получил в ответ молчание. Какое-то тревожное, перемежающееся глубокими нервными вдохами. Я развернулся и увидел белого как полотно Юлия, нервно вцепившегося в желтый тетрадный листок. Он как-то рассеяно положил окурок в пепельницу и сполз с подоконника. Сев за стол, он поднял письмо к глазам, бегая подслеповатым взглядом по строчкам. Пальцы у него мелко дрожали, и вскоре он выронил листок и уткнулся в скрещенные на столе руки. Отставив пакет, я подошел и поднял письмо.
«Юлий, это тетя Ярослава, соседка твоей бабушки. Ты меня, наверное, не помнишь, но сейчас это не важно. Ты прости, что не можем тебе по-другому сказать, но связаться с тобой по телефону не получилось. Бабушке твоей Лидии Семеновне недавно стало плохо с сердцем. Очень быстро. Врача мы вызвали, но он приехать не успел. Баба Лида умерла, Юлий. От инфаркта. Завтра похороны, ты не успеешь. Но ты все-равно приезжай. У нее же кроме тебя никого не было. Хоть помянем. Вещи тоже заберешь. Она все тебе оставила.
Мне очень жаль, Юлий. Все мы здесь скорбим. Приезжай. Ярослава Андреевна».
Я очень осторожно отложил письмо в сторону и сел напротив Юлия. Он не двигался и только пытался дышать ровно, срываясь на судорожные всхлипы. Я честно не знал, что делать, как помочь, о чем сказать. Я просто молчал и слушал его дыхание. Потом потянулся через стол и сжал его локоть. Не глядя на меня, он накрыл мою руку своей ледяной ладонью и отвернулся к стене. И уставился в нее пустым взглядом. Я провел пальцем по сгибу локтя – инстинктивно, наверное, чтобы передать толику тепла. И от моего движения он сорвался – всхлипнул, надрывно, жалобно, и из глаз потекли слезы. Тихие, больные, щемящие.
За окном молчала фонарями ночь. В пепельнице дотлевала сигарета. На столе остывал незаваренный чай.
Ну таким....не Малфоистым.....в смысле далеким от Роулинговсого канона, точнее ею не описанный, зоть и подозревающийся.....;D
Да лааадно )) Канонистый у меня Малфой, еще какой )) Просто, эмммм, ПостХоговский он нам не показан, а логически будет вести себя именно так. Потому что та дрянь, которыу мы сквозь Поттера у Ро видим, ради семьи так рваться не будет. И вообще, имхо, персонаж глубже, чем умозаключения о нем Харьки )))
Quote (Tisana_com)
просто у тебя в первом отрывке все так и пахнет наукой (слова там заумные например...) вот я и подумала ))
Ну.......як вам сказаты....)) Роулинг в той же шестой книге в принципе на это намекает...только так слабо намекает что аж плакать хочется....хотя в конце концов оказывается что все персонажи добрые и пушистые (эт не ироническое)). И это еще раз доказывает что остальные видят тебя таким каким они этого хотят, ты этого хочешь, и по обстоятельствам.
Видимо, мы отключились. Юлик просто не хотел двигаться, а я не мог его оставить. Все держал его за руку и молчал. Было неудобно вот так тянуться через весь стол, поэтому я просто передвинул стул поудобнее и, привалившись к стене, закрыл глаза. Кажется, на пару минут всего. В общем, меня разбудила кукушка. Часы в юликовой спальне были старые, даже, наверное, старинные. И жительница этих часов обычно жизнерадостно сообщала время, откуковывая каждые три часа. Но сейчас казалось, что механическая птица вопит, желая как минимум свести меня с ума. В тишине квартиры звук разносился гадким глухим эхо, бьющим по барабанным перепонкам. С трудом пережив отвратительное кукушечье соло, я обвел темную кухню безразличным взглядом. Нежилые комнаты ночью вообще выглядят немного пугающе. Вот и сейчас по стенам ползли тени, будто кружимые залетевшим в форточку ветром. Из крана срывались в полупустую кружку раздражающие капли. В углу плел свою паутину черный противный паук, раз за разом заходя на новый виток тонкой прочной спирали. Монотонность, намеки, образы, звуки – все это утомляло и раздражало. И оттого давило еще сильнее. Нужно было встать и уйти. Но рядом тревожно спал Юлий, даже во сне мертвой хваткой вцепившийся в мою руку. Эх, не переносить же его на руках. Не высвобождаясь, я приподнялся и потряс спящего за плечо. Никакого эффекта, как и ожидалось. Ну ладно. Я аккуратно разжал его пальцы, наклонился и пробормотал ему в ухо:
Ответом мне было молчание. Да уж, досталось бедолаге. Перенервничал, сорвался, вот и отключило. Надо перетаскивать так. Надеюсь, он хотя бы ноги сможет переставлять.
Я подхватил безвольное тело под мышки, вытащил из-за стола и, перехватив за талию и закинув правую руку себе на плечо, поволок по коридору. Не то, чтобы я сильно напрягался – Юлик был тощим. Но спящего его как будто стало в два раза больше. Он привалился слева так, что шагать я более-менее мог только правой. И еще во сне он снова вцепился в меня – левой рукой за карман рубашки. И я готов поклясться, что слышал треск рвущихся ниток. Зараза.
Спальная комната находилась в самом конце коридора. Абсолютно дурацкая планировка: поворот, поворот, коридор в двадцать три «подбитых» шага, поворот, поворот. Фух, дотащил. Нет, я его пру на горбу своем, а он так и спит! Я сбросил его на кровать и тут же оказался в плену – рубашку он так и не выпустил. Вот она сползла с плеча, я оступился и чуть не придавил, по-моему, обморочного Юлия. Благо, успел руками в матрас упереться. Пришлось выползать из рукавов, потому как все попытки отвоевать себе свою одежду обратно буквально с треском провалились. Решив не мучить ткань, Юлика и себя, я пошел домой. Точнее, сделал несколько шагов. Внезапно коридор как-то съежился, стал маленьким, коротким. И за эти несколько секунд, пока я шел до двери, я вдруг осознал, что вот поверну я сейчас обратно и вернусь. Потому что представил – прямо перед глазами всплыло – как Юлик просыпается. Один. То есть совсем. В квартире, в семье, в своем по-шевчуковски мерзлом единочестве. Как он смотрит в холодный утренний заоконный туман пустым взглядом. Как обнаруживает, что сжимает мою рубашку. А я в этот момент сплю у себя. Вроде бы и за стеной, а все равно. Я ушел, оставил, сбежал.
И все это – за считанные мгновения.
Вернувшись в комнату, я увидел скукожившегося Юлия – сам скрючился, сгорбился, а ноги свесились, босые ступни касаются холодного пола. Чуть повернется и весь на полу окажется. Горе луковое. Пришлось укладывать. И в одеяло, которое он собой придавил, заворачивать. А я… Да, а я? Мне где спать? Как-то в голову это мне не пришло. Остаться я, конечно, остался, а где конкретно я собрался ночевать – не понятно. Мог бы, конечно, в ванне уместиться, но после осмотра лохани от силы в полтора метра длиной идея как-то сама собой отпала. В кладовке ни намека на раскладушку или хотя бы проеденный молью матрац. Ну не на кровати же. Я Юлия придавлю нафиг со своей привычкой распластываться звездой, раскидывая руки-ноги. Да и вообще – не дело. Я огляделся и заметил в углу кресло. Старое, продавленное, с какой-то пестрой накидкой. Ну, наверное, не умру. Только ноги куда девать? Длинные, вечно они мне мешаются. Ни в автобусе рейсовом не поспать, ни в машине спокойно не усесться. И вот так, просто лежа в кресле, я себя убью – либо сползу весь, либо изломаюсь как конструктор-змейка, а потом не соберусь. Вот бы пуф какой. Хотя… Не безрыбье и табуретка – что-то там. Из кухни я притащил стул, водрузил его перед креслом и оглядел получившийся ансамбль. Ладно, на одну ночь сойдет. Или я слягу. Приготовившись к худшему в своей жизни пробуждению, я поудобнее устроился в кресле, закинул ноги на стул, накинул плед и провалился в глубокий сон.
***
В глаза било холодное солнце, нещадно слепя сквозь закрытые веки. Я попытался отвернуться от окна. Кресло в ответ на движение жалобно скрипнуло. Несчастные мышцы тоже. Привычной приятной истомы после пробуждения не было – тело ныло и стонало. Захотелось в горячую, расслабляющую ванну, фортепианного волшебства Дьюка Эллингтона из кассетника и горячего чаю с молоком. Я открыл глаза и сразу увидел Юлика. Тот лежал, повернувшись к окну, не двигаясь, и только тихо дышал. И смотрел перед собой. Так отрешенно, что хотелось вскочить и растормошить, встряхнуть, сказать что-то смешное и глупое, чтобы он в ответ привычно скривился и фыркнул. Чтобы эта кошмарная маска слетела и разбилась.
И тут прямо над ухом раздалось бодрое, насмешливое «ку-ку». От неожиданности я подпрыгнул и выругался. Йопт, однажды я придушу эту механическую гадину. В ответ на мой недобрый взгляд кукушка будто поспешно отсигналила девять утра и спряталась за деревянной створкой. Я повел плечами и потянулся в слабой попытке размять затекшие мышцы.
– Сегодня будет дождь, – прошелестел с кровати Юлий. – Я думал, что ты спишь, и не стал тебя будить. – Да ла-а-адно, – зевком ответил я, – все равно сегодня выходной, можно и подрыхнуть. – Ну да. Знаешь, а когда лежишь вот так и смотришь в молоко за окном, то вспоминается детство. Меня тогда бабушка в детский сад водила. Я еще носил шапку – синюю такую, в белых звездах и с помпоном. Под подбородком завязывалась. И в такую погоду бабка натягивала поверх нее капюшон. Неудобно было – помпон давил. Вот. И я все время хотел его оторвать. Крутил, зубами грыз. Намертво пришитый был, ни в какую. А потом я его потерял. Наверное, он за что-то зацепился, а может – срезали. И я плакал. Потому что без помпона шапка мне не нравилась. Это была уже другая шапка. Грустная. – Юлик вздохнул, и мне почему-то показалось, что совсем он не про помпон и не про шапку сейчас. – А у меня вообще шапки не было нормальной. Не, ну был такой «петушок» полосатый, но я его в мазуте испачкал, а мама много ругалась. Потом была еще одна, с ушами. Я в ней на деда Мазая был похож и на зайца одновременно. Терпеть ее не мог. И по весне в речке утопил. Наверное, в отместку и Мазаю. И зайцам, – я встал, помялся с ноги на ногу, восстанавливая кровоток, и подошел к окну. За стеклом волнами клубился туман, тяжелыми каплями оседая на черных от влаги ветках и фонарных плафонах. И мне подумалось, что даже если бы я стоял рядом, то не услышал бы, как они падают, как разбиваются с тихим плеском об асфальт. На улице будто все обволокло мягкой глушащей ватой. Я развернулся и посмотрел на кровать. Юлий укутался в одеяло как в кокон и все равно мелко дрожал. Мерзнет, конечно, скелетина. А может, это не тот холод. Совсем не тот. Почему-то стало важно отогреть, заставить порозоветь щеки. И чтобы кончик носа покраснел. Он бледный – вообще легко краснеет.
– Юль, а хочешь чаю? – сказал быстрее, чем подумал. Ну, как обычно. – Я тебе своего заварю, хорошего. Ты просто такого не пил, давай, я быстро. – Стас, ну что ты… – окончания фразу я уже не расслышал, прикрывая за собой входную дверь.
Кухня направо. Нижний шкафчик забит разными сортами чая. Черный. Так, где эта коробка? Ага, вот. Гвоздика, корица, имбирь, перец. И еще молоко. Руки привычно давят специи, молоко закипает на плите, чай отмокает в пиале. А потом все смешать и настоять. Казалось бы – двадцать минут, а такое ощущение, что прошло часа два. Может, ему печенья принести? Я полез в хлебницу, там грустила голодная полудохлая муха. Ладно, раз ничего нет, обойдемся без сладкого. Подхватив чайник, я чуть не перепрыгнул стылую лестничную площадку и захлопнул за собой дверь юликовой квартиры. И как будто в вакуум попал. Тихо-тихо: ничего не шуршит, ничего не стучит, не скрипит и не тикает. Безмолвно, как в склепе. И страшно. Осторожно поставив на обувную полку «подарочный» чай, я почти прокрался к двери спальни и решительно шагнул в комнату. И вмазался в Юлика, который так же тихо подобрался к двери с другой стороны и выпрыгнул из-за нее как черт из табакерки. Лбами мы не столкнулись – все-таки, я его на порядок выше, но от толчка Юлий отлетел обратно к стене и, нехило приложившись затылком, взвыл и сполз на пол. Вот ведь я медведь неуклюжий. Чуть не убил. Ну не убил ведь?
– Скотина, ты что творишь? – с шипением отозвался Юлий, хватаясь за ушибленную голову. – Сдурел? Аффект, наверное. Он так вообще-то не ругается. – Ты вообще смотришь, куда прешь, жирафа кусок? – Юлик втянул воздух сквозь зубы, попытался встать и, как-то совсем несолидно ойкнув, привалился обратно. И лицо ладонями закрыл. Что, сильно ударился? – Дай посмотрю, – я протянул руку, но он отпихнул меня и попытался встать снова, цепляясь за косяк. – Не трогай меня, убожище, больно. Убожище? Я? Ах ты, сволота неблагодарная. Я тут за чаем бегаю, а он… – И вообще, топай отсюда. Нарисовался – не сотрешь. Что ты вообще сюда шастаешь? – все больше распаляющийся, Юлий «почти дополз» до вертикали, но чего-то застонал и снова начал оседать. – А ну тебя, балбес, – на обзывательства я обиделся, но Юлика оставлять вот так вот валяться не собирался. Я присел, подхватил его за руку, а потом одним рывком закинул на плечо как куль и понес в комнату. Да вроде, не такой тяжелый, как показалось. Зато… Ай! Юлик, видимо, отошел от первого шока и начал лупить по мне костлявыми кулаками. Ощутимо так и куда придется. И еще и матерился как сапожник. – Опусти меня на землю, ты, помощник хренов. Без тебя обойдусь, – перемежая ударами ругань, вопил вроде бы как травмированный Юлий. Пока он там бушевал, я допер его до кровати и свалил на матрас, напоследок надавив ладонью на лоб, заставляя улечься на подушку. Юлий нахмурился, выплюнул еще парочку смачных оскорблений, глянул мне в глаза и внезапно затих. – Не дергайся, потом наорешься, – буркнул я и отвернулся. Попили чайку, чтоб тебя! И мне даже не стыдно, что я на него злюсь. Не-стыд-но! Все, надо еще кресло подвинуть, плед поправить, табуретку отнести на место. Пусть остынет, воинствующее племя.
Пока я, отвернувшись, приводил все в порядок, тело с кровати пошевелилось и жалобно простонало: – Идио-о-от! Стас, какой же ты кретинский придурок! – я только продолжил нарочито аккуратно выстилать накидку. – Нефиг было выскакивать так внезапно, ты… – Нефиг было так дверью хлопать, – перебил Юлий. – Я заснул почти, между прочим. Я, блин, отскрестись от подушки не мог. И про то, что ты ушел, я вообще забыл. Ты что, думаешь, я подумал? – А ты подумал? – нахохлившись, я отошел к окну и теперь ковырял ногтем отслаивающуюся с подоконника краску. Забыл он про меня. – Смешно. Да, я – следи за логикой – просыпаюсь, один, от хлопка двери. И тишина. Мне что? Надо было орать потенциальным преступникам приветствия? Ну, знаешь… – он, видимо, хотел продолжить, но, слишком резко приподнявшись на локтях, скривился и рухнул обратно на одеяло.
Ладно-ладно, вот теперь стыдно.
– Погоди, гроза домушников, я сейчас, – я вернулся с чайником и кружками: Юликова – черная и будто мятая, моя – синяя в белый горох, с щербинкой. Разлив по бокалам чай, черный я вручил хозяину, а второй поставил на подоконник.
– Эм-м-м, спасибо, – он, похоже, растерялся даже. – Вкусно пахнет. А это что, прости пожалуйста, за фигня плавает? – Сам ты фигня. Это гвоздика. И перец. И корица. И… – Стоп-стоп, я понял концепцию. Не мухоморы, – вот язва-то!
И мы замолчали. Я сел на широкий подоконник и посмотрел на пустынную улицу. В десять утра в такую погоду все сидят дома и едят какие-нибудь воскресные пышки с медом. А у нас пустой молочный чай. Я посмотрел украдкой на Юлия – он приподнялся, оперевшись на подушку, обхватил ладонями теплую кружку и уткнулся в нее носом, изредка отпивая чай небольшими глотками. Будто растягивая удовольствие. По крайней мере, мне очень хотелось так думать. Он вообще выглядел каким-то немного не тутошним – худой, с выпирающими косточками, тонкий весь, будто из проволоки свитый. Мы таких человечков делали на лепке в художке – сначала переплетали каркас, а потом массу на этот клиндастый скелет налепливали. Вот и Юлий такой – проволочный. Да, еще беловолосый и кудрявый немного, когда на улице влажно. А сейчас волосы сухие и лежат мягкими волнами. Красиво.
– Чего задумался? Стас? – Юлий, оказывается, уже некоторое время наблюдал, как я смотрю в его сторону, не моргая. И подумал, наверное, что я просто в мыслях застрял. Хм. – Не знаю, просто чего-то накатило. А что? – Ты, это, – Юлий явно хотел задать какой-то важный вопрос, но потом запнулся и выпалил, – сигарет мне не принесешь? Только пепельницу захвати, угу, – кинул он уже в спину. На кухне я нашел и пачку его излюбленных сигарет, и пепельницу, а вот спичек не было. Пришлось прикуривать самому. Прикурил от конфорки и, нечаянно вдохнув, зашелся в рудниковом кашле. Удивительно, сам я не курю. Пробовал, конечно, кто же не курил втихаря за школой? Но мне не понравилось. Горько было, слезы потекли и горло тогда я сжег. Еще и земля перед глазами запрыгала. Ну неприятные ощущения, откровенно говоря. И вместе с этим я люблю запах сигарет – когда он пропитывает одежду или въедается в волосы. И смотреть люблю, когда курят. Не все, конечно, но у некоторых получается на редкость естественно и... изящно, что ли. Юлий, к примеру. Вроде бы должна эта сигарета какое-то к нему какой-то негатив вызывать, а вот нет, только смотришь.
– Ста-а-а-ас? – и зачем он так мое имя вытягивает? Я и без того каланча. – Чего еще, больное вашество? Юлик смотрит на уголек сигареты, сжав ее указательным и средним пальцами, дует на тлеющий табак, и кончик сигареты становится ярче и острее. – Стас, а ты можешь прогулять универ? – и вот не поймешь, со скуки он интересуется, из праздного любопытства или по делу. – Чисто теоретически я много чего могу. А тебе зачем это надо? – я поудобнее устроился на подоконнике, обхватив колено ладонями и прислонившись спиной к оконной раме. Юлий молчал долго, то ли с духом собираясь, то ли размышляя, сказать ли мне вообще или сделать вид «он слишком много знал». И наконец свершилось чудо. – Ты… Ты поедешь со мной послезавтра в деревню?
Псевдополис-ярд
Львов
Надеюсь, продолжение будет)
Кокшетау
Просто очень. Спасибо за сочный и сладкий отзыв. Приятно! 
Санта Тереза